Церковь Евангельских Христиан Баптистов
Slavic Grace Baptist Church
Благодать
... мы веруем, что благодатию Господа Иисуса Христа спасемся. Деян 15:11

Практическое христианство

Ранняя Церковь о войне и насилии

March, 25 2014 |

Дорогие друзья, предлагаем Вашему вниманию высказывания учителей и проповедников христианской Церкви с I по начало IV века. Бескомпромиссная позиция этих подвижников и мучеников, представляющих как западные, так и восточные регионы, была универсальной для Ранней Церкви, трепетно относившейся к учению своего Господа и Спасителя в те века гонений и преследований. Какой же глубокий контраст составляeт этa боготрепетная позиция с учением о "справедливой войне", вышедшим позднее из под пера заблуждающихся богословов и оказывающим влияние на миллионы христиан по сей день.

«Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два» (Евангелие от Матфея 5 глава, 38-41 стихи).

«Тогда говорит ему Иисус: возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут» (Евангелие от Матфея 26 глава, 52 стих).

«Иисус отвечал: Царство Мое не от мира сего; если бы от мира сего было Царство Мое, то служители Мои подвизались бы за Меня, чтобы Я не был предан Иудеям; но ныне Царство Мое не отсюда» (Евангелие от Иоанна 18 глава, 36 стих).

«Если злословят вас за имя Христово, то вы блаженны, ибо Дух Славы, Дух Божий почивает на вас. Теми Он хулится, а вами прославляется. Только бы не пострадал кто из вас, как убийца, или вор, или злодей, или как посягающий на чужое; а если как Христианин, то не стыдись, но прославляй Бога за такую участь» (1-е Послание Петра 4 глава, 14-16 стихи).

«Не дивитесь, братия мои, если мир ненавидит вас. Мы знаем, что мы перешли из смерти в жизнь, потому что любим братьев; не любящий брата пребывает в смерти. Всякий, ненавидящий брата своего, есть человекоубийца; а вы знаете, что никакой человекоубийца не имеет жизни вечной, в нем пребывающей» (1-е Послание Иоанна 3 глава, 13-15 стихи).

«Ибо мы, ходя во плоти, не по плоти воинствуем. Оружия воинствования нашего не плотские, но сильные Богом на разрушение твердынь: ими ниспровергаем замыслы и всякое превозношение, восстающее против познания Божия, и пленяем всякое помышление в послушание Христу» (2-е Послание к Коринфянам 10 глава, 3-5 стихи).

«Ненависть, убийства, пьянство, бесчинство и тому подобное. Предваряю вас, как и прежде предварял, что поступающие так Царствия Божия не наследуют» (Послание к Галатам 5 глава, 21 стих).

«Откуда следует, царь, что Эллины сочиняют смешные, глупые и нечестивые сказки, выводя несуществующих богов, следуя дурным своим влечениям, чтобы иметь их своими сообщниками в дурном, и безнаказанно прелюбодействовать, убивать и все ужасное делать; ибо, если боги их все это совершают, то как же и они того же самого не сделают? И вследствие этого заблуждения в образе жизни и поведения произошло, что существуют у людей междоусобия, убийственные войны и тягостные плены.

... Христиане же, царь, так как они всюду ходили и искали, обрели истину и, насколько можно судить из их писаний, подошли к ней и к правильному познанию гораздо ближе всех остальных народов. Ибо они познали Бога Творца и устроителя всяческих и кроме Его не почитают никакого иного Бога. От Него они получили заповеди, которые имеют начертанными в сердцах и их они сохраняют, ожидая воскресения мертвых и жизни будущего века. Ради этого они не прелюбодействуют, не распутствуют, не лжесвидетельствуют, не ищут чужого, почитают отца и мать, справедливо судят. Чего не хотят себе, не делают того другому, обижающих их увещевают и делают их полезными себе самим, стараются благодетельствовать даже врагам.

... С меня же достаточно, что я вкратце познакомил Ваше Величество с христианской истиной и их обычаями. Ибо, действительно, велико и достойно удивления есть учение их для того, кто желает вникнуть и уразуметь его; воистину, это новый народ и в нем божественное примешение. И чтобы узнать тебе, царь, что все это я говорю не от самого себя, ты вникни в писания христиан, и тогда найдешь, что, кроме истины, я ничего не говорю. И прочитав их писания, я уверовал в это и в будущее; и ради этого вынужден открыть истину тем, которые имеют к ней склонность и ищут будущего мира. И для меня несомненно, что ради молитв христиан стоит мир. Прочие же народы и сами заблуждаются и других вводят в заблуждение, преклоняясь (повергаясь) пред стихиями мира и блуждают во тьме, как бы ощупью, сталкиваются друг с другом и падают как опьяненные.

... Эллины же, царь, сами творя постыдное, до беззаконных связей с мужьями, матерями, сестрами и дочерьми, вину своего нечестия обращают на христиан. Христиане, наоборот, праведны и благочестивы, друзья истины и великодушны. Так что, зная заблуждение их, они переносят насмешки и удары их и даже еще более оказывают им сострадания, как людям, не ведущим истины, и молятся за них, чтобы они обратились от своего заблуждения» (Аристид около 125-145 гг., Апология. О почитании Бога Всемогущего, главы 8, 15, 16, 17).

«Мы прежде находили удовольствие в любодеянии, ныне любим одно целомудрие; прежде пользовались хитростями магии, а ныне предали себя благому и нерожденному Богу; прежде мы более всего заботились о снискании богатства и имения, ныне и то, что имеем, вносим в общество и делимся со всяким нуждающимся; прежде друг друга ненавидели и убивали, и не хотели пользоваться одним очагом с иноплеменниками, по разности обычаев, – ныне, по явлении Христовом, живем вместе: и молимся за врагов наших, и несправедливо ненавидящих нас стараемся убеждать, чтобы они, живя по славным Христовым правилам, верно надеялись получить с нами одни и те же блага от владычествующего над всеми Бога» (Иустин Мученик около 160 г., Первая Апология, глава 14).

«А о том, чтобы быть незлопамятными, услужливыми для всех и негневливыми, вот Его слова: «Ударившему тебя в щеку подставь и другую, и кто берет у тебя рубашку или одежду, не препятствуй. Кто рассердится, тот повинен огню. Кто понудит тебя пройти версту, пройди с ним две. Пусть сияют добрые дела ваши пред человеками, чтобы они, видя их, прославляли Отца вашего, который на небесах» (Мтф. 5:39–40; 22:16). Мы не должны производить ссоры, и Он не хочет, чтобы мы были последователями худых людей; но Он увещевал нас терпением и кротостью отводить всех от постыдных дел и пристрастия к злу. Это я могу показать на многих из наших, которые из наглых и свирепых переменились, будучи побеждены или тем, что насмотрелись строгости жизни своих соседей, или тем, что видели в спутниках чудное терпение в перенесении обид, или из опыта узнали нравы тех людей, с которыми соприкасались по делам» (Иустин Мученик около 160 г., Первая Апология, глава 16).

«А когда пророчественный Дух говорит как предрекающий будущее, тогда говорит так: «от Сиона выйдет закон и слово Господне из Иерусалима, и Он будет судить посреди народов и изобличит много людей, и раскуют мечи свои на орала, и копья свои на серпы, и не подымет народ на народ меча, и не будут уметь уже воевать» (Ис. 11:3–4). Что это так было, можете сами удостовериться. Из Иерусалима люди, числом двенадцать, вышли в мир, и притом люди неученые, не умеющие говорить, но силою Божьею возвестили всему роду человеческому, что посланы Христом научить всех слову Божию. И мы, которые прежде один другого убивали, не только не враждуем с врагами, но, чтобы не солгать и не обмануть делающих допросы, с радостью исповедуем Христа и умираем» (Иустин Мученик около 160 г., Первая Апология, глава 39).

«Неразумные! Они не понимают того, что видно из всех мест Писания, – что возвещено два пришествия Христа: одно, в котором Он представляется, как Страдалец, бесславный, обесчещенный и распятый, а другое, – в которое Он со славою придет с небес, когда человек отступления, говорящий гордые слова даже на Всевышнего, дерзнет на беззаконные дела на земле против нас – христиан, нас, – которые, узнавши Богопочтение из закона и учения, вышедшего из Иерусалима чрез апостолов Иисуса, прибегли к Богу Иакова и Богу Израиля, и каждый из нас, будучи прежде исполнен войною, взаимным убийством и нечестием всякого рода, по всей земле переменил воинские орудия, – наши мечи на орала и копья на земледельческие орудия – и мы возделываем благочестие, праведность, человеколюбие, веру, надежду, данную Самим Отцом чрез Распятого, и сидим каждый под своей виноградною лозою, то есть, каждый из нас имеет одну законную жену; ибо, вы знаете, пророческое слово говорит: «и жена его, как лоза плодоносная» (Пс.127:3). Ясно, что никто не ужасает и не порабощает нас, по всей земле верующих во Иисуса. Хотя нам отсекают головы, распинают нас, бросают зверям, в темницы, в огонь, и подвергают всяким другим мучениям, однако, как известно, мы не отступаем от исповедания: но чем более нас так мучат, тем более увеличивается число других верующих и чтящих Бога чрез имя Иисуса. Как виноградная лоза, если кто отсечет у нее плодоносные части, снова производит другие цветущие и плодоносные ветви; так точно бывает и с нами; ибо насажденная Богом и Спасителем Христом виноградная лоза есть народ Его» (Иустин Мученик во 2-м веке, Разговор с Трифоном Иудеем, глава 110).

«Не хочу царствовать, не желаю быть богатым, отказываюсь от военачальства, ненавижу блуд; не замышляю плавать на корабле ради ненасытной жадности, не вступаю в борьбу для получения венцов; я свободен от безумного честолюбия, презираю смерть, я выше всякого рода болезни, печаль не снедает моей души. Если я раб, сношу рабство; если свободен, не хвастаюсь благородством своим... Умри для мира, отвергнув его безумие; живи же для Бога» (Татиан около 160 г., Речь против эллинов, глава 11).

«Итак, кто из здравомыслящих может сказать, когда таков наш образ жизни, что мы человекоубийцы? Ибо не возможно есть мясо человеческое, не убив наперед кого-нибудь. Первое – ложь, а на счет второго, если кто спросить их, видали ли они то, о чем говорят: то никто не будет так бесстыден, чтобы сказать, будто он видел это. У нас есть и слуги, у иных больше, у других меньше, от которых невозможно скрыться: однако и из них никто не говорил такой наглой лжи об нас. Ибо тех, которые, как известно, не хотят смотреть и на справедливо казнимого: тех кто обвинить в человекоубийстве или человекоядении? Кто не стремится с любовью на зрелища борьбы гладиаторов и зверей, особенно если они даются вами? Но мы, думая, что смотрить на убийство почти то же, что совершать оное, отказываемся от таких зрелищ. Как же мы, которые даже не смотрим на убийства, чтобы не приобщиться преступлению, можем сами быть убийцами? Если мы утверждаема что женщины, вытравляющие зародившихся младенцев, делают человекоубийство и дадут Богу отчет за вытравление, то как же сами станем убивать человека? Ибо не свойственно одному и тому же человеку – почитать находящегося еще во чреве младенца живым существом, о котором также печется Бог, и умерщвлять того, который родился для жизни: не свойственно бросать родившегося, так как бросающие совершают детоубийство, и в то же время – убивать уже вскормленного. Мы во всем и всегда равны и одинаковы, подчиняясь разуму, а не владычествуя над ним» (Афинагор Афинский около 175 г., Прошение о христианах, глава 35).

«Завет, дарующий мир, и животворный Закон вышел во всю землю, как сказали пророки: «ибо от Сиона выйдет Закон, и Слово Господне из Иерусалима, и изобличат многие народы, и раскуют мечи свои на орала и копья свои на серпы и не будут учиться воевать» (см. Ис. 2:3–4; Мих. 4:2–3). Посему если бы другой Закон и Слово, исшедшее из Иерусалима, даровало такой мир народам, Его принявшим, и чрез них обличило множество людей в безрассудстве, тогда казалось бы справедливым, что пророки говорили о ком либо другом. Но когда именно закон свободы, т. е. Слово Божие, возвещенное во всю землю вышедшими из Иерусалима Апостолами, произвело столь великое превращение, что сами (народы) мечи и военные копья переделали на орала и изменили на серпы, на мирные орудия, данные для собирания хлеба, и уже не умеют сражаться, но, получив удар, подставляют и другую щеку, то не о другом ком сказали это пророки, но о Том, Кто сие совершил. Это – Господь наш, и на Нем (оказалось) истинным сказанное; потому что Он сделал орало и принес серп» (Ириней Лионский около 180 г., Против ересей, Книга 4, Глава 34.4).

«Потому что не в военное время, а во времена мирные совершается наше спасение. Война требует сложных приготовлений, жизнь раздольная требует больших издержек; мир же и чувство, проникнутое христианской любовью, простые и довольствующиеся малым братья не нуждаются ни в каком оружии и ни в каких сложных снаряжениях. Их пищей является Логос (Слово)» (Климент Александрийский около 195 г., Педагог, Книга 1, глава 12).

«Пьянством особенно отличаются скифы, кельты, иберияне, фракияне – народы сплошь воинственные; и они думают, что, предаваясь пьянству, предаются занятию прекрасному и их осчастливливающему; мы же, народ мирный, садимся за стол для наслаждения, а не для разнузданности; мы вкушаем от напитка дружественности в меру, через него, поистине, обозначая лишь дружественность наших связей» (Климент Александрийский около 195 г., Педагог, Книга 2, глава 2).

«Человек поистине есть инструмент мирный. Все другие инструменты, если кто точнее к ним присмотрится, суть орудия войны; ими воспламеняются желания, они разнуздывают страсти, чувственное вожделение, приводят сердце в дикое возбуждение, раздражая его и гневом наполняя. Они и действительно употребляются на войне. Этруски на войне пользуются трубами. Аркадяне – дудкой, сицилияне особым инструментом pectis (родом арфы, близким к μαγαδς и псалтири), критяне – лирой, лакедемоняне – флейтой, фракияне – рогом, египтяне тимпаном, арабы – кимвалом. Мы же в качестве инструмента пользуемся для прославления Бога единственно мирным словом (Логосом), а не псалтирью уже, какая иудеями в Ветхом Завете употреблялась, и не трубой, и не тимпаном, и не флейтой, которые обычно употребляют люди военные, но к которым прибегают и презрители страха Божия при праздничных своих хоровых плясках, через разыгрываемые на этих инструментах мелодии уснувшую чувственность возбуждая» (Климент Александрийский около 195 г., Педагог, Книга 2, глава 4).

«Идольских же изображений на своих перстнях мы не должны гравировать; не должно и с каким-то почтением относиться к таким перстням; и перстней с изображением меча или лука не должны мы носить: мы, ведь, состоим друзьями мира; не должны мы иметь на своих перстнях и изображений различного рода кубков: мы, ведь, люди воздержанные. Многие носят перстни с изображением на них в нагом виде своих возлюбленных или из мужчин, или из женщин, как будто для невольного напоминания себе о своих любовных удовольствиях, чтобы не забывать о них, но постоянно вызывать их в своем воспоминании: это разнузданность» (Климент Александрийский около 195 г., Педагог, Книга 3, глава 11).

«Он повелевает нам и врагов любить, и тех благословлять, кто нас проклинает, за тех молиться, кто нас обижает. «Ударившему тебя по щеке подставь и другую; и отнимающему у тебя верхнюю одежду не препятствуй взять и рубашку» (Климент Александрийский около 195 г., Педагог, Книга 3, глава 12).

«Пойдем далее. Господь заповедует нам облегчать и вьючных животных нашего врага, когда они обременены непосильной тяжестью, и помогать им встать, когда они падают. Не учит ли он нас исподволь на этом примере не радоваться бедствиям других и не тешиться несчастьями наших вра­гов? И это для того, конечно, чтобы через упражнение в этих добро­детелях подготовить людей к последующему восприятию заповеди молиться за врагов... Итак, только человек, творящий добро ближним, поистине воплощает в себе образ Божий. Его благотворение полезно и ему самому, ведь, подобно кормчему, он спасает не только других, но и самого себя... Следует и врагу помогать, чтобы он не оставался врагом, ибо помощь укрепляет доброжелательность, а вражду рассеивает» (Климент Александрийский около 195 г., Строматы, Книга 2, глава 19).

«Мужеством, в таком случае, оказывается верность и выносливость, которая позволяет ударившему по одной щеке, подставить другую, а забравшему плащ, отдать и хитон, обуздав свой гнев. Мы не желаем, чтобы наши женщины, подобно амазонкам, проявляли свое мужество на войне, поскольку даже мужчинам подобает быть миролюбивыми» (Климент Александрийский около 195 г., Строматы, Книга 4, глава 8).

«Если нам повелевается, как я сказал выше, любить врагов своих, то кого нам ненавидеть? Равным образом если нам воспрещается воздавать оскорблением за оскорбление, чтобы самим не быть оскорбителями, то кого мы можем оскорблять? Об этом вы сами можете знать. Ибо сколько раз вы свирепствовали против христиан то по собственному желанию, то из повиновения законам? Сколько раз враждебная к нам чернь, даже миновав вас, нападала на нас камнями и огнем по собственному произволу? В самые неистовства вакханальские не щадят христиан даже мертвых, так как вытаскивают их из гробов, некоторых убежищ смерти, уже иными, уже не целыми, так как их рассекают и разрывают на части. Однако слышали ли вы когда-либо о нас, которых вы считаете за толпу заговорщиков, решившихся на смерть за свое дело, чтобы мы мстили вам за все это?

...Мы существуем со вчерашнего дня, и наполнили собою все ваши места: города, острова, крепости, муниципии, места собраний, самые лагери, трибы, декурии, дворец, сенат, форум. Одни только храмы ваши мы оставили вам. К какой открытой войне мы не были бы способны, на какую войну мы не были бы готовы, хотя бы и уступали вам в силе, – мы, которые так охотно дозволяем умерщвлять себя, если бы нашим учением не повелевалось нам скорее быть самим умерщвленными, чем умерщвлять других? Мы могли бы сразиться с вами и без оружия, и без бунта, отделясь от вас, как недовольные вами. Ибо если бы мы, составляя такое огромное число людей, удалились от вас на какой-либо отдаленный угол земли; то, конечно, потеря столь многих, каких бы то ни было, граждан не только была бы позором для вашего господства, но вместе с тем и наказанием. Без сомнения, вы ужаснулись бы при взгляде на свое одиночество, на остановку занятий, на какую-то неподвижность вселенной, как бы умершей. Вы постарались бы отыскивать тех, кем можно было бы управлять. У вас осталось бы более врагов, чем граждан. Но теперь вы имеете очень немного врагов благодаря огромному числу христиан, почти всех граждан. Вы желали бы почти всех граждан, христиан, считать врагами и называть их врагами скорее человеческого рода, чем человеческого заблуждения. Кто же вас освобождал бы от тех тайных и всегда расстраивающих души и здоровье ваше врагов? Я говорю о нападениях демонов, которых мы изгоняем из вас без награды, без платы. Нашему мщению достаточно было бы одного того, чтобы предоставить вас свободному господству нечистых духов. Но вы, не думая о вознаграждении нас за такую помощь, желаете считать нас не только тяжелым родом людей, но даже врагами. Да, мы враги, но не человеческого рода, а скорее человеческого заблуждения» (Тертуллиан около 197 г., Апологетик, глава 37).

«Если бы я стал сравнивать христианина с философом по отношению к верности, то вот Анаксагор отказал своим гостям в закладе. А христианина даже сторонние называют верным. Спорить ли мне о человечности? Аристотель друга своего Гермия лишил места гнусным образом, а христианин не наносить вреда даже врагу своему. Тот же Аристотель гнусно льстил Александру, которым он должен был бы управлять, и Платон продал себя Дионисию ради желудка. Аристипп в пурпуре и под маской великой важности предавался роскоши; Гиппий был убит в то время, когда составлял козни для своего города. Но христианин никогда не старается льстить согражданам, хотя они обращаются с ним со всею жестокостью. Быть может, кто возразит нам, что некоторые и из наших отпадают от правильного учения. Поэтому мы перестаем считать их христианами, а вышеупомянутые философы, не смотря на такие свои дела, продолжают и носить то же имя, и почитаться за свою мудрость. Итак, что же сходного между философом и христианином, учеником Греции и учеником неба, между домогающимся славы и ищущим спасения, между мудрецом на словах и мудрецом на деле, между строителем и разрушителем, между другом заблуждения и врагом его, между подделывателем истины и верным толкователем ее, между вором ее и стражем ее?» (Тертуллиан около 197 г., Апологетик, глава 46).

«Известно, что рождение Иисуса последовало в правление Августа, который слил – если можно так выразиться – многочисленные народы земли в одно царство. И это было важно потому, что существование многочисленных царств, конечно, послужило бы препятствием в деле распространения учения Иисуса по лицу всей земли не только по вышеуказанной причине, но еще и потому, что тогда народы были бы вынуждены вести войну и защищать отечество, как это действительно и было перед временами Августа и особенно в еще более отдаленные времена, когда один народ должен был вести войну с другим народом, как, например, пелопонесцы с афинянами. Итак, каким же образом это учение мира, не допускающее даже мести за обиды врагов, могло одержать победу, если бы только пришествие Иисуса не изменило земных отношений и не привело бы их в состояние уравновешенности» (Ориген около 248 г., Против Цельса, Книга 2, глава 30).

«Цельс и его единомышленники не могут указать среди христиан, собственно, ни одного мятежного деяния. И если бы организация христиан действительно обусловливалась возмущением и они получили свое начало от иудеев, которым было позволено поднимать даже оружие на защиту ближних и убивать врагов, то тогда законодатель христиан во всяком случае не запретил бы убийства человека и не стал бы учить своих учеников избегать даже такого насилия, которое вызвалось требованиями справедливости и направлялось на человека даже самого нечестивого. (Ведь он вообще считал недостойным для своих Божественных законов допускать какое бы то ни было убийство человека). Тогда и христиане, если бы только они были обязаны своим происхождением заговору, ни в каком случае не приняли бы столь умеренные законы, благодаря которым их стали убивать, как овец, и у них была отнята всякая возможность мстить своим гонителям» (Ориген около 248 г., Против Цельса, Книга 3, глава 7).

«Что же касается христиан, то они получили заповедь не мстить врагам, и, руководясь (этим) умеренным и человечным законоположением, они действительно не совершают мщения, даже при существовании у них возможности вести борьбу и при наличности у них необходимых к тому средств. Такое (законоположение) они получили от Бога, Который Сам за них всегда воинствует и в нужные моменты усмиряет тех, которые восстают против христиан и желают истребить их. Впрочем некоторые немногие все же терпят гонения за благочестие. Но это для напоминания, – затем, чтобы взирающие на таковых могли приобрести большую испытанность и презрение к смерти. Словом, за христианское благочестие принимают смерть в известные моменты только немногие, и их легко перечесть. Истребить же совершенно весь род христиан Бог не допускает: Он желает, чтобы этот род существовал и вся земля преисполнилась таким спасительным и благочестивым учением. С другой стороны, чтобы более слабые люди могли воспрянуть от смертного страха, Бог посетил Своим Провидением верных; Он одной только (Свой) волей рассеял все козни, направленные против них так, что ни цари, ни начальники различных мест, ни народы оказались уже не в состоянии проявлять свою жестокость против них дальше известных пределов. Все это служит достаточным опровержением слов Цельса, которыми он утверждает, что «как в древности иудеи, так равно в позднейшее время христиане, будто бы, обязаны своим происхождением мятежному заговору» (Ориген около 248 г., Против Цельса, Книга 3, глава 8).

«То, что чаще и продолжительнее становятся войны, что неурожай и голод увеличивают беспокойство, что свирепствующие болезни расстраивают здоровье, что язвы производят опустошения в роде человеческом, – знай, что все это предсказано; – предсказано, что в последние времена зло умножится и бедствия разнообразятся и что, с приближением дня судного, суд разгневанного Бога более и более усилится на поражение рода человеческого. А все это происходит не оттого (как ты ложно жалуешься и, по невежественному непониманию истины, разглашаешь), что мы не почитаем ваших богов, а оттого, что вы не почитаете Бога. Так как Он есть владыка и правитель мира, и все делается по Его воле и манию, и ничего не может произойти кроме того, что сделает или чему быть позволит Он Сам; то, конечно, когда бывает что-либо, показывающее гнев негодующего Бога, – оно бывает не чрез нас, которые почитают Бога, а вызывается великими грехами и действиями, вызывается тем, что вы не ищете и не боитесь Бога и не стараетесь, оставив пустые суеверия, познать истинной религии, чтобы таким образом все почитали и молили единого Бога, Который и есть один для всех... Негодуете, что Бог негодует. Как будто, живя худо, вы заслужили что-либо доброе? Как будто все то, что случается, не гораздо еще меньше и легче, чем ваши грехи?

... Ты, который судишь других, будь иногда и собственным судьею; всмотрись в тайные изгибы своей совести. Так как уже нет ни боязни, ни стыда за преступления и грешат так, как будто чрез самые грехи еще больше угодить можно: то ты, который насквозь виден для всех и для всех наг, осмотрись и сам на себя. В одно время ты бываешь надут гордостью, в другое – грабишь из корыстолюбия; то бываешь ожесточен гневом, то расточителен в игре, то отуманен пьянством, то завистлив от злости; то в распутстве – кровосмеситель, то свиреп в ожесточении. И ты удивляешься, что гнев Божий растет на казнь рода человеческого, когда ежедневно возрастает то, что заслуживает наказания? Жалуешься, что восстает враг: как будто, если бы врага не было, мир был бы возможен среди самого мира? Жалуешься, что восстает враг: как будто, если бы внешние оружия и опасности со стороны варваров были отвращены, не жесточе и не опаснее стало действовать внутреннее оружие домашнего нападения, в виде ложных обвинений и обид со стороны более могущественных граждан? Жалуешься на бесплодие и голод: да разве засуха производит больший голод, чем грабительство?» (Киприан Карфагенский около 250 г., Книга к Диметриану).

«Но дабы, открыв истину, яснее видеть следы звания Божия, я покажу тебе, каков свет, и, разогнав мрак заблуждений, открою самые тайные завесы, под коими сокрывается отвратительный образ мира. Представь на несколько времени, что ты взошел на высокую вершину крутой горы и смотришь оттуда на лежащие внизу предметы. Вознесшись над всем земным, не находя нигде преграды своим взорам, смотри на вихри волнующегося мира. Ты сам пожалеешь о нем и, вспоминая о своем прежнем состоянии, проникнутый благодарностию к Богу, гораздо более обрадуешься тому, что из него вышел. Смотри: дороги преграждены разбойниками; моря наполнены грабителями; военные лагери наполнены везде кровавыми ужасами. Вселенная обагрена кровию человеческою; убийство, почитаемое преступлением, когда совершается частными людьми, слывет добродетелию, когда совершается открыто; злодейства освобождаются от казней не по закону невинности, но по великости бесчеловечия.

Ежели обратишь взоры свои к городам, то найдешь шумное многолюдство, более жалкое, нежели всякая пустыня. Готовятся гладиаторские зрелища, дабы кровию доставить удовольствия прихоти кровожадных глаз. Тело от питательных яств наполняется соками, и крепкий состав его тучнеет, дабы обреченному на казнь веселее было погибнуть. Убивают человека в удовольствие человеку; убийство вошло в обыкновение, в искусство, в науку; люди не только злодействуют, но и обучают злодействам. Что может быть бесчеловечнее, жесточее? Учат, как убивать; и убийцы славны тем, что убивают! – Что это такое, скажи мне? Отчего происходит, что отдают себя зверям те, которых никто не осуждал на это? Люди цветущих лет, довольно благообразные, в блестящих одеждах, заживо украшают себя на произвольное погребение и, несчастные, хвалятся еще своею погибелью! Вступают в сражение со зверями не за преступление, а по страсти. Отцы смотрят на погибель своих детей; брат с сестрою сидят в партере; сама мать – что может быть достойнее сожаления? – сама мать покупает для себя место на зрелище, платит за будущие свои вопли и отчаяние! И зрители столь нечестивых, столь бесчеловечных и ужасных позорищ нимало не помышляют о том, что их кровожадные взоры суть существенная причина кровопролития и убийства.

...Но, после опасных дорог, после многоразличных браней, рассеянных по всему миру, после кровавых или гнусных зрелищ, после мерзостей сладострастия, совершаемых публично в непотребных домах или скрывающихся внутри домашних стен, где обыкновенно бывают тем необузданнее, чем неприметнее, – торжище, может быть, покажется тебе невинным, свободным от наглых обид, неприступным для соблазнительного бесчинства. Хорошо: обрати туда взор свой. И здесь встретишь множество тех же самых мерзостей, достойных отвращения, и тем скорее поспешишь отвратить оттуда свои взоры. Какая польза, что законы начертаны на двенадцати досках, что права, выбитые на меди, открыто для всех выставлены? Нарушают законы среди самих законов, попирают права при самих правах. Невинность не находит защиты и там, где ее прибежище. Взаимные раздоры неистовствуют до бешенства, нет мира и среди мирных тог, и скромное торжище оглушается неистовыми криками. Там все готово: копье, и меч, и палач; когти для терзания, деревянный конь для пытки, огонь для жжения; для одного тела человеческого гораздо больше готово казней, нежели сколько в нем находится членов. Кто защитит среди сих ужасов? Покровитель? Но он вероломец и обманщик. Судия? Но у него приговор продажный. Кто поставлен наказывать преступления, тот сам преступник; обвиняемый погибает невинно потому только, что судья виновен. Везде свирепствует пламень греха, яд пороков оказывает свою силу над бесчисленными сердцами в неисчисленных видах. Один делает ложное завещание; другой с уголовно-преступным обманом подписывает его; здесь отчуждают от наследства детей, там отдают имение совсем чужому человеку. Противник обвиняет, клеветник настоит; свидетель лжет; с обеих сторон наглость лживого и продажного языка старается дать обману и преступлению вид истины и справедливости; а от того с виновным гибнут и невинные. Законов совсем не боятся: не страшатся ни следователей, ни судей; что можно купить, то нестрашно. Быть между виновными невинным есть уже преступление: кто не подражает худым людям, тот уже оскорбляет их. Права согласились с пороками, и то, что делается открыто, перестало быть непозволенным. И какой совести, какой справедливости ожидать там, где совсем нет людей, которые могли бы осуждать порок, где толпятся одни те, которые сами должны подлежать осуждению?

...Итак, то одно спокойствие верно, та только безопасность крепка, тверда и постоянна, когда человек, освободясь от вихрей мятежного века, утвердит свое пребывание в спасительной пристани; когда он от земли возносит взоры к небу и, вступив в звание сына Господня, приблизившись к Богу своим сердцем, ниже себя считает все то, что другим в круге вещей человеческих кажется высоким и величественным. Кто выше века сего, тот ничего уже не может от него ни желать, ни требовать. Какая твердая, какая непоколебимая оборона, какая небесная помощь для обладания вечными благами заключается в том, чтоб быть свободным от сетей лукавого мира, чистым от земного тления, способным обитать в свете бессмертия! В этом состоянии мы ясно можем видеть, с какою хитростию прежде нападал на нас непримиримый враг для нашего погубления. Как скоро мы знаем и осуждаем то, чем были, то в этом самом имеем сильнейшее побуждение стремиться к тому, чем имеем быть. Для этого не нужно ни денег, ни домогательств, ни усилий, ни неусыпных трудов, которыми приобретаются высокие достоинства и власть человеческая. Это дар Божий, и дело легкое. Как солнце само собою светит, ручей сам собою течет, дождь сам собою орошает: так сам собою проливается небесный Дух. Как скоро душа, взирая на небо, познает своего Творца, то, вознесшись превыше земли и всего земного величия, начинает быть тем, чем себя почитает. Только ты сам, запечатленный уже знамением небесного воина, облеченный во всеоружие благодати, соблюдай ненарушимо правила своего звания исполнением святых добродетелей. Занимайся тщательнее либо молитвою, либо чтением: и будешь то сам с Богом беседовать, то Бог с тобою. Да наставит Он тебя в Своих заповедях, Он да управит тобою: кого Он обогатит, того никто не сделает скудным. Не может быть скудным тот, чье сердце однажды насытилось небесным брашном. Ты тотчас возгнушаешься распещренными златом сводами и стенами, покрытыми дорогим мрамором, когда узнаешь, что наипаче должно украшать себя самого; что лучший для тебя дом есть тот, в котором, как во храме, обитает Господь, в котором утвердил Свое жилище Дух Святой. Украсим сей дом лепотою непорочности, осветим светом правды. Он никогда не развалится от ветхости; живописные краски или позолота, слинявши на стенах, никогда не обезобразят его. Все обманчивое тленно, и нельзя быть твердо уверенным в обладании тем, чем нельзя обладать постоянно. Истинные украшения всегда имеют цену, истинные почести невредимы, истинный блеск продолжителен; они не могут ни обветшать, ни помрачиться; могут только преобразоваться в лучший вид при воскресении тела. Вот в кратких словах то, о чем я хотел побеседовать с тобою, любезный Донат. Знаю, что сердце доброе и терпеливое, ум твердый, вера крепкая услаждаются слышанием спасительных истин; знаю и то, что для твоего слуха ничто столько не приятно, как то, что приятно Богу; однако сократим беседу, ибо мы живем вместе и имеем случай впредь часто беседовать. И как теперь праздник и время свободное, то весь остаток дня до самого вечера проведем в веселии; не останемся ни на одну минуту без участия в пире небесной благодати. Да огласится он трезвенным псалмопением: и как у тебя память твердая, голос звучный, то начни сам это пение по обычаю. Тем приятнее будут песни духовные, ежели, внимая им духовно, будем находить в них благочестивое удовольствие и для слуха телесного» (Киприан Карфагенский около 250 г., Письмо к Донату о благодати Божьей).

«И никто, возлюблениейшие братья, видя народ наш разбегающимся и рассеивающимся от страха гонения, да не смущается тем, что он не видит собранного братства, не слышит проповедующих епископов. В такое время не могут оставаться все вместе те, которым не позволено убивать, но быть убиваемыми необходимо.

...Вооружимся же, возлюбленнейшие братья, всеми силами и приготовимся к бою мыслью непорочною, верою чистого, добродетелью совершенною. Да изыдут воины Божий на сражение, которое нам указывается. Да вооружатся непорочные, чтобы не погубить непорочности, которую недавно соблюдали. Да вооружатся и падшие, чтобы возвратить то, что они потеряли. Непорочных честь, падших скорбь да призывает к бою. А как вооружаться и приготовляться научает нас блаженный апостол Павел, говоря: "потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной. Для сего приимите всеоружие Божие, дабы вы могли противостать в день злый и, все преодолев, устоять. Итак станьте, препоясав чресла ваши истиною и облекшись в броню праведности, и обув ноги в готовность благовествовать мир; а паче всего возьмите щит веры, которым возможете угасить все раскаленные стрелы лукавого; и шлем спасения возьмите, и меч духовный, который есть Слово Божие". Приимем эти оружия, оградим себя этими укреплениями духовными и Небесными, да в лют день возможем противиться угрозам диавола и отразить их. Облечемся в броню правды, чтобы оградить и обезопасить сердце свое от стрел лукавого. Да будут обуты и вооружены ноги наши евангельским учением, чтобы змий не мог уязвить нас и преткнуть, когда станем попирать и стирать главу его.

Понесем храбро щит веры, чтобы, закрываясь им, можно было потушить раскаленные стрелы лукавого. Приимем также для покрытия главы шлем спасения, чтобы оградить слух — да не слышит зверских указов, очи — да не видят гнусных истуканов, чело — да сохранится невредимым знамение Божие, уста — да победительный язык исповедует Господа своего Христа. Вооружим и десницу мечом духовным» чтобы она храбро отринула скверны жертвы, чтобы, помня Евхаристию, а которой преподается тело Господа, она обняла Его, когда потом будет принимать от Господа награду венцов Небесных. О! Какой страшный и сколь великий будет это день, возлюбленнейшие братья, когда Господь начнет судить людей своих и оценивать заслуга каждого по суду Божественного ведения, — когда виновных пошлет в геенну и мучителей наших в наказание предаст непрестающему огню, а нам воздаст награды за веру и упование! Какая будет слава и радость быть допущенными к созерцанию Бога, удостоиться вкусить радость спасения и вечного света со Христом, Господом нашим, Богом, приветствовать Авраама, Исаака, Иакова, всех патриархов, пророков, апостолов и мучеников, радоваться вместе с праведными друзьями Божиими в Царствии Небесном радостью дарованного бессмертия» (Киприан Карфагенский около 250 г., Письмо к фиваретянам, с увещанием к мученичеству).

«Ибо если бы почитался только один Бог, не было бы раздоров и войн, поскольку люди знали бы, что они дети одного Бога и потому связаны узами и неразрывной нитью божественного родства. Не было бы никаких интриг, поскольку [люди] знали бы, какого рода кары приготовил убийцам Бог, Который видит тайные преступления и даже помыслы. Не было бы обманов, грабежей, если бы учились наставлениям Бога и довольствовались бы своим и немногим, предпочитая слабым и тленным [выгодам] прочные и вечные» (Лактанций около 304-313 гг., Божественные установления, Книга 5, глава 8).

«Итак, вовсе не благочестив тот, кто лишал жизни не только тех, кто не сопротивлялись, но и кто молили о пощаде. Кто‑нибудь скажет здесь: так что же есть благочестие, где оно и каково? Конечно же, [оно] у тех, кто не приемлет войны, кто хранит со всеми мир, у кого друзьями являются даже враги, кто считает всех людей за братьев, кто умеет сдерживать гнев и усмирять сдержанностью любое душевное негодование. Какая же мгла, какие тучи мрака и заблуждений покрыли души людей, которые считают себя весьма благочестивыми именно тогда, когда поступают особенно нечестиво!» (Лактанций около 304-313 гг., Божественные установления, Книга 5, глава 10).

«В самом деле, отвечать несправедливостью — не меньшее зло, чем приносить ее. Ведь откуда бы рождались между людьми ссоры, откуда возникали бы борьба и войны, если бы великие бедствия не приносила с собой нетерпимость, когда на злобу отвечают злобой? Если же злобе ты противопоставишь терпимость, добродетели вернее которой не существует, и достойнее которой ничего не может быть обретено человеком, то дерзость сразу же погаснет, как будто бы ты на огонь выльешь воду. Если провоцирующая злоба получит вдруг себе в товарищи нетерпимость, то она вызовет, словно в огонь будет добавлено масло, такое пламя, что его никакая вода не погасит, а только кровопролитие. Итак, в терпимости заключен великий смысл, который у доброго человека отнял мудрец Цицерон. Ведь только она делает так, чтобы не происходило ничего плохого. Если бы она была присуща всем, в человеческих отношениях не было бы никакого преступления и никакой злобы» (Лактанций около 304-313 гг., Божественные установления, Книга 5, глава 18).

«В самом деле, кто считает, что наблюдать за гибелью человека, хотя бы и заслуживающего смерти, является наслаждением, тот, конечно, оскверняет свою совесть так, как если бы он сам стал скрытым наблюдателем и соучастником человекоубийства. Они зовут играми то, где проливается человеческая кровь. Настолько человечность далека от этих людей, что когда они уничтожают человеческие души, то считают это игрой, принося невыносимое страдание тем, в чьей крови находят удовольствие. Я спрашиваю теперь, могут ли быть благочестивыми и праведными те люди, которые находящимся под угрозой смерти и умоляющим о пощаде не только позволяют умереть, но еще и требуют этого и добавляют к смерти [свои] жестокие и бесчеловечные восторги, не пресыщаясь ранами и не удовлетворяясь кровью. И даже приказывают, чтобы израненных и уже павших поднимали вновь и наносили удары в мертвые уже тела, чтобы никто не обманул их, имитируя смерть. Они даже раздражаются, если один из двух сражающихся не будет убит быстро, и, словно бы жаждая человеческой крови, ненавидят промедления. Требуют дать победителям более свежих противников, чтобы насытить свой взор как можно быстрее. Приученные к этому, они губят [и свою] человечность. Они не жалеют даже невинных людей, но требуют в отношении их всего того, что наблюдали в убийстве дурных.

Так вот, не подобает, чтобы очевидцами и сообщниками такого публичного убийства были те, кто стремится держаться дороги справедливости. Ведь когда Бог запретил убивать, Он не только удерживал нас от разбоя, заниматься которым и общественными законами запрещено, но увещевал также, чтобы мы не совершали и того, что у людей считается дозволенным. Так, праведнику нельзя служить в армии, ибо он служит справедливости, и даже нельзя выносить кому бы то ни было смертный приговор, [т. е. нельзя быть судьей], ибо нет никакой разницы, убиваешь ли ты мечом или словом, поскольку запрещено уже само убийство. Итак, из этого предписания Бога нельзя делать никакого исключения. В самом деле, убивать человека — всегда великое злодеяние, ведь Бог восхотел, чтобы человек был неприкосновенным живым существом

...Стало быть, подкидывать младенцев столь же нечестиво, как и убивать их. Однако детоубийцы сетуют на скудность средств и оправдываются тем, что не в состоянии прокормить многочисленных детей, будто бы иметь богатства — во власти имущих и будто бы Бог не превращает ежедневно богатых людей в неимущих, а бедняков — в богачей. А потому, если кто из‑за бедности не в состоянии прокормить детей, будет лучше, если он воздержит себя от соития с женой, нежели станет преступными руками губить творение Божие. Если же недозволительно никакое человекоубийство, то нельзя допускать, чтобы какое‑либо кровопролитие тревожило [праведный] взор, даже если оно осуществляется для народа» (Лактанций около 304-313 гг., Божественные установления, Книга 5, глава 20).

«Добродетель состоит в том, чтобы подавлять гнев, унимать жадность, охлаждать сладострастие. Это и значит избегнуть пороков. Ибо почти все, что происходит несправедливого и нечестивого, берет начало из тех страстей. Ведь если будет сдержана сила того порыва, который называется гневом, утихнут все конфликты между людьми, никто не будет строить козни, никто [никому] не будет причинять вреда. Также если будет умерена жадность, никто не будет разбойничать ни на земле, ни на море, никто не поведет войска грабить и опустошать чужое. Также если будет усмирен пыл сладострастия, человек всякого возраста и пола сохранит свою нравственную чистоту, никто не претерпит и не совершит ничего срамного. Стало быть, когда с помощью добродетели будут успокоены те страсти, всякое преступление и всякая гнусность удалятся из жизни и обычаев людей. Смысл этого усмирения порывов и страстей состоит в том, чтобы мы всякий раз поступали правильно. Следовательно, весь долг добродетели заключается в том, чтобы мы не грешили. Этого совершенно не может исполнить тот, кто не знает [Всевышнего] Бога, поскольку незнание Того, от Кого происходит добро, неизбежно ввергает незнающего в пороки» (Лактанций около 304-313 гг., Божественные установления, Книга 6, глава 5).

«Сосредоточивать мысль всегда на пользе отчизны, не обращая внимания на человеческие распри, — это лишено всякого смысла. Ведь что другое представляет собой польза отчизны, если не отсутствие пользы для другого государства или для другого народа, т. е. расширение пределов отчизны, когда насильственно захватываются чужие земли, т. е. укрепление своей власти, когда взимается большая дань? Все это вовсе не добродетели, но ниспровержение добродетелей. Действительно, уничтожается согласие человеческой общности, искореняется невинность, презирается бескорыстие чужого, уничтожается, в конце концов, и сама справедливость. Она не может вынести раздора в роде человеческом, и где бы ни засверкало оружие, оттуда она неизбежно бежит и удаляется. Правильно ведь сказано у Цицерона: «Те, кто утверждают, что надо считаться с согражданами, а не с чужеземцами, разрывают общий союз рода человеческого, с устранением которого полностью уничтожаются доброта, радушие, милосердие, справедливость». Ведь каким образом может быть справедливым тот, кто причиняет вред, кто ненавидит, кто грабит и убивает? Все это совершают те, кто стремятся принести пользу отчизне. Однако что означает приносить [истинную] пользу, не знают те, кто не считают ничего полезным и выгодным, кроме того, что может быть захвачено силой. Но все, что может быть захвачено, может быть и отнято. Всякий, кто таким образом приобретет для отечества эти блага, как они их называют, т. е. уничтожив государства и истребив народы, набьет казну деньгами, захватит земли, обогатит сограждан, того превозносят похвалами до небес и видят в нем высшую и совершенную доблесть. Таково заблуждение не только народа и неискушенных людей, но и философов, которые даже преподают наставления в несправедливости, дабы неразумие и злоба не были лишены обоснования и авторитета (Лактанций около 304-313 гг., Божественные установления, Книга 6, глава 6).

«Так как вы обыкновенно ставите нам в упрек причины частых войн, опустошения городов, вторжения германцев и скифов, то, с вашего позволения и доброго согласия, я мог бы сказать, что, вследствие страсти к клевете, вы не замечаете того, какое значение имеют ваши слова... Впрочем, не трудно доказать, что те войны, что, по вашим словам, вызываются ненавистью к нашей религии, не только не увеличились после того, как в мире услышали Христа, но по преумуществу даже уменьшились из-за обуздания неистовств. Ибо так как мы, составляющие такое множество людей, усвоили из Его наставлений и заповедей то, что не должно воздавать злом за зло, что лучше перенести, нежели нанести обиду, что предпочтительнее свою кровь пролить, нежели чужой запятнать руки и совесть, то неблагодарный мир уже давно облагодетельствован Христом, благодаря Которому дикая ярость смягчилась и начала удерживать руки врагов от пролития крови родственных существ. И если бы все те, кто сознают, что они люди не по телесному виду, а по разумности, захотели в какой-то степени внять Его спасительным и умиротворяющим заповедям, и если бы они, вследствие гордости и высокомерного превозношения, не верили более своим чувствам, чем Его наставлениям, то давно уже весь мир, обратив употребление железа на более мирные занятия, жил бы вполне тихо и спокойно и находился бы в спасительном взаимном согласии, свято и ненарушимо соблюдая договоры» (Арнобий около 305 г., Против язычников, Книга 1, главы 4 и 6).

Что делать уверовавшим военнослужащим?

«Гладиатор или кто учит гладиаторов сражаться, или зверолов, находящийся на охоте, или общественный раб, участвующий в гладиаторском состязании, пусть прекратят это либо будут отвержены. Кто является языческим жрецом или стражем идолов, пусть прекратит это либо будет отвержен. Солдат гражданской власти должен быть научен не убивать людей, отказываться от этого, если ему приказывают, и отказываться принимать присягу. Если он не согласен с этим, то должен быть отвержен (из церкви). Военачальник или гражданский магистрат должен уйти в отставку или будет отвергнут. Если оглашаемый или верующий желают стать воинами, они должны быть отвержены, потому что презрели Бога» (Ипполит Римский около 215 г., The Apostolic Tradition of Hippolytus 16).